Анализ цикла стихотворений - Кармен

Цикл Кармен (1914) открывается восьмистишием, которое набрано курсивом и представляет собой пролог ко всему циклу:

Как океан меняет цвет,
Когда в нагроможденной туче
Вдруг полыхнет мигнувший свет,—
Так сердце под грозой певучей
Меняет строй, боясь вздохнуть,
И кровь бросается в ланиты,
И слезы счастья душат грудь
Перед явленьем Карменситы.

Как известно. Блок осенью 1913 года увидел в спек­такле петербургского театра Музыкальной драмы Л. А. Дельмас, исполнявшую роль Кармен. Личное зна­комство, перешедшее в страстную любовь, состоялось 28 марта 1914 года; пролог к Кармен датирован 4 марта — стихотворение, начатое еще в октябре 1913 г., окончено Блоком за две недели до встречи. В Записных книжках сохранилась запись от 14 февраля 1914 год а: «"Кар­мен" — с мамой. К счастью моему, Давыдова заболела, и пела Андреева-Дельмас—мое счастье.» Сколько волне­ния в этом дважды повторенном счастье! 5 марта Блок снова записывает — задним числом — события 2 марта: «Я страшно тороплюсь в «Кармен». На афише Давыдова, но я тороплюсь, весь день — тревога... Беру 8-й ряд. Вхожу, когда уже началось, увертюра пропущена, уже солдаты на сцене, Хозе еще нет. Рядом оказывается (через даму) председатель общества поэтов. Я жду Кармен (Хозе — тот же, Микаэла — та же). Рядом садится паршивый хам — офицер, громко разговариваю­щий с дамой. Выходит какая-то коротконогая и рабская подражательница Андреевой-Дельмас. Нет Кармен.... ...Свет гасят, вступление к 4-му акту, я жду- Уже толпа, уже торреадор. Ее нет. Я решаю ждать Хозе. Вот и Хозе, ее нет, на сцене, бездарно подражая ей, томится Давыдова. Я ухожу». Таков протофакт: 2 марта 1914 года А. Блок сидит в восьмом ряду партера театра Музыкальной драмы и ожидает выхода актрисы, Л. А. Дельмас, исполняющей партию Кармен. В стихотворении нет ни партера, ни восьмого ряда, ни «паршивого хама» — офицера с его дамой, ни «председателя общества поэтов», сидящего «через даму», ни Давыдовой, ни даже оркестра, уже исполнявшего увертюру. В стихотворении — океан, гром, молния, сердце... Оно говорит о страсти, потряса­ющей все существо человека. Огромность любовного пе­реживания выражает прежде всего слово-образ океан, от­крывающее стихотворение,—с океаном сопоставлено сердце, человек. Сердце не сопровождено притяжатель­ным местоимением «мое», отчего стихотворение приоб­ретает большую обобщенность, широкий общечеловечес­кий смысл. Парадокс же тут в том, что Блок как бы утверждает: это судьба всякого смертного, ожидающего выхода Карменситы; подставим «мое» — стихотворение в корне изменится, и вовсе не потому, что будет нарушен размер — его ведь можно и сохранить (ср. вариант: Так дух мой под грозой певучей...), а потому, что общечелове­ческое, чуть ли не космическое, уступит место индивиду­альному. Дико? Конечно, дико, но тут действует особая логика,— логика поэтического искусства. Ланиты: это церковнославянское слово не слишком-то подходит к зрителю оперного спектакля, да и вообще человек сам о себе едва ли скажет, что у него ланиты, а не лицо (или «щеки»). Но Блок так сказать может — именно потому, что он опустил притяжательное местоимение, столь, ка­залось бы, грамматически нужное. Все стихотворение — одна фраза, устремленная к сво­ему концу: Перед явленьем Карменситы. Явление здесь вместо «появление»,— в этом-то и смысл вещи. Слово яв­ление для нас привычно в сочетании, которое послужило названием картины Александра Иванова — «Явление Христа народу». Вместо имени Бога у Блока — имя ис­панской цыганки, прославленное Мериме и Бизе и при­надлежащее хотя и пленительной, но очень земной, даже вульгарной женщине. Блок создал сложную поэтическую систему, в которой имя Карменсита (даже не «Кармен», а уменьшительное — испанская интимно-ласкательная форма этого имени!) — естественно воспринимается как имя богини. Такому восприятию способствует и гранди­озность сравнения сердца с океаном, меняющим цвет, когда над ним полыхает молния, и отождествление ни­как не названного ожидания влюбленного — с грозой, и высокие стерто-романтические слова и сочетания — сердце, слезы, счастья, которые настолько традиционны, что были бы лишены образности, если бы ее не возродил контекст (...сердце под грозой певучей/ Меняет строй..., слезы... душат грудь). В эту систему включен и синтаксис: величавая, медли­тельная фраза, начинающаяся с двух придаточных (Как..., Когда...), усложненная, замедленная деепричаст­ным оборотом (...боясь вздохнуть) и параллельными од­нородными членами (И кровь..., И слезы...), движется к своему завершению, к имени Карменсита,— пока оно не произнесено, это имя остается загадкой для читателя, который ожидает любого другого слова, только не это­го,— скажем, имени Афродиты. В систему включены и звучанья слов. Так в трехсложном океан преобладают открытые гласные звуки (А — А),— на него падает два стиховых ударения и оно поддержано гласными в слове меняет; в первом стихе получается вокалический ряд: А^ А-Е-А-Е-А-Е-Е, который дает звуковой образ безгранич­ного простора, а необычный эпитет нагроможденной про­тивоположен слову океан скоплением согласных, и к тому же в нем запрятан гром (нагроможденный), сопро­вождающий вспышки молнии, о которой пойдет речь в третьем стихе, причем и молния, не названа прямо, а дана косвенными музыкально-словесными средствами. Неожиданность и торжественность заключительного сти­ха выражена и средствами ритма: стих с четырьмя уда-реньями сменяется стихом иного темпа, подчеркнутым двумя пиррихиями: И слезы счастья душат грудь Перед явленьем Карменситы. Зритель слушает оперный оркестр,—может быть, увертюру (под грозой певучей),— и ожидает выхода певи­цы. Таков один план стихотворения. Любовь грандиозна, как первобытные стихии природы — океан, гроза с гро­мом и молнией,—и всеобъемлюща, как вера; ожидание любимой женщины равно состоянию религиозного экста­за, ожиданию чуда, явления Бога простым смертным. Сопоставление стихий природы с внутренним состоянием человека усилено и повторением глагола меняет, от­носящегося к обоим мирам:, внешнему и внутреннему. А само «изменение» выражено еще и средствами поэтичес­кой интонации: придаточное предложение, с которого начинается пролог, охватьгвает не все четверостишие, а лишь три стиха,— четверостишие с перекрестными риф­мами сломано, последняя его строка отнесена к следую­щей синтагме, к главному предлйжению: так ритмико-синтаксически, да еще с помощью единственного в сти­хотворении enjambement, выражена идея: меняет строй. Любовь — религия. Эта мысль проходит через всю ли­рику Блока, начиная от Стихов о Прекрасной Даме, где любимая женщина отождествлялась с Богом и вселенной: Все бытие и сущее согласно В великой, непрестанной тишине. Смотри туда участно, безучастно,— Мне все равно — вселенная во мне. Я верую, и чувствую, ц знаю, Сочувствием провидца не прельстишь. Я сам в себе с избытком заключаю Все те огни, какими ты горишь. Но больше нет ни' слабости, ни силы. Прошедшее, грядущее — во мне. Все бытие и сущее застыло В великой, неизменной тишине (17 мая 1901) Вселенная во мне — это центральная формула Блока, которая в его раннем творчестве осуществлялась с извес­тной абстрактностью, а в Кармен получила наиболее полное и художественно совершенное выражение. Про­лог к циклу Кармей — стихотворение о том,, что в душе влюбленного живет и вся вселенная, и все духовное на­следие человечества; вспомним, что, согласно Блоку ...только влюбленный /Имеет право на звание человека (Когда вы стоите на моем пути..., 1908). Впрочем, Блок не отождествляет любовь с христиан­ством — он даже, скорее, спорит с ним. В потрясающем письме к Л.А.Андреевой-Дельмас от 20 июня 1914 года Блок писал: ...Из бури музыки — тишина,— нет — не тишина; старинная женственность,— да,— и она, но за ней — еще: какая-то глубина верности, лежащая в Вас; опять, не знаю, то ли слово: "верность"? Земля, природа, чистота, ЖИЗНЬ, правдивое лицо жизни, какое-то мне -незнакомое; все это все-таки не определяет. ВОЗМОЖ­НОСТЬ СЧАСТЬЯ, что ли? Словом, что-то забытое людь­ми, и не мной одним, но всеми христианами, которые превыше всего ставят крестную муку; такое что-то про­стое, чего нельзя объяснить и разложить. Вот Ваша сила— в этой простоте. В этом письме повторены мо­тивы стихотворения Как океан меняет цвет...: «Земля, природа, чистота, жизнь...» — такой же космический размах любовного переживания, такое же напряженно-экстатическое ожидание счастья (И слезы, счастья ду­шат грудь — Возможность счастья. Ср. то же слово в приведенной выше дневниковой записи); наконец, такое же сопоставление с христианской религией, но — пол­емическое, так что не столько со-, сколько противопос­тавление: христианство аскетично, оно сулит «крестную муку» и отвергает «возможность счастья». Сколько бы мы ни привлекали дополнительных фак­тов и прозаических текстов для проявления блоковских стихов, сколько бы ни растолковывали отдельных оборо­тов, лексических, стилистических или ритмических осо­бенностей стихотворения, мы никогда не создадим смыс­лового эквивалента его непосредственной деятельности. Достаточно сказать, что стихотворение посвящено ожи­дания чуда, и вся его структура представляет собой имен­но ожидание; уже говорилось о конструкции фразы-за­гадки, разрешение которой дано лишь в самом конце: ...слезы, счастъю.душат грудь — перед... Перед чем? ...пе­ред явлением... Явлением чего? И слово неожиданное, как чудо, слово, несочетаемое с предыдущим, возникающее как бы из пустоты: ...Карменситы. Структура стихотво­рения, конструкция фразы становится образом, то есть непосредственной действительностью идеи. В поэзии все — образ, все — непосредственная дей­ствительность чувства, содержания. В этом — главное эстетическое своеобразие поэтического искусства, его отличие от прозы.

Сейчас смотрят:


Будучи во многом переломным для русского общества в целом, XIX век перенес множество кардинальных перемен во все области государственной жизни. Так как этот процесс не мог не быть весьма значительным
Мой любимый писатель — Михаил Юрьевич Лермонтов. На мой взгляд, это величайший поэт, прозаик и драматург русской и мировой литературы. Вне всякого сомнения, он является гением  литературы, таким же ка
72 года назад, 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Фашистская Германия напала на нашу страну без предупреждения. С 18 лет брали всех на фронт, а те кто был меньше этого возраста, п
В романе “Отцы и дети” нашла отражение пореформенная эпоха русской жизни в середине XIX века. В это время в России шла упорная общественно-политическая борьба между буржуазно-дворянскими либералами и
М. Горький написал повесть «Детство», где в образе главного героя вывел автобиографический персонаж – Алешу Пешкова. Все события и герои произведения изображаются писателем через восприятие маленького